Память в миграционном обществе

Отрывок из книги немецкого историка и культуролога Алейды Ассман о соотношении коллективной культурной памяти и национальной идентичности

Социальная интеграция мигрантов влечет за собой непосредственные последствия для мемориальной культуры. Некоторые эксперты считают существование национальной мемориальной культуры помехой для социальной интеграции мигрантов и препятствием для становления космополитичного, мультикультурного миграционного общества. Они выступают в защиту постнациональной идентичности и даже говорят о «постсуверенном обществе», которое «больше не представляет собой однородного мемориального сообщества с общим языком и общей историей». Из-за чрезвычайного усложнения жизни и ее плюрализации такое общество «столкнулось сегодня с необходимостью поиска новых форм общественной интеграции, которые, гарантируя максимальные свободы, обеспечивают достаточную степень консолидации». Данная оценка ситуации приводит к мысли о том, что в условиях усиливающейся глобализации минималистский общественный договор выглядит более практичным, чем национальный нарратив, где иммигранты по необходимости должны найти себе то или иное место. Нормативное закрепление определенного представления о прошлом (как, например, памяти о Холокосте) видится в современных условиях устаревшим и дисфункциональным.

Будущее покажет, является ли немецкая мемориальная культура в эпоху глобализации, интенсивного культурного трансфера и миграции таким препятствием для социального прогресса, которое должно быть устранено немецким обществом. Но можно с уверенностью сказать, что немецкая мемориальная культура меняется в данных условиях. С точки зрения немецких политиков память о Холокосте никуда не уходит, и ей можно прогнозировать довольно надежные перспективы. В марте 2011 года премьер-министр федеральной земли Северный Рейн—Вестфалия Ханнелоре Крафт, совершая поездку в Израиль по программе «Будущее памяти», сказала журналистам: «Я принадлежу к поколению, которое росло после войны и больше не имеет ничего общего с национал-социализмом. Однако у нас остается обязательство поддерживать особые отношения с Израилем. Это будет делать и наше нынешнее молодое поколение, даже если его представителей зовут Серап и Мурат».

Этим обещанием Ханнелоре Крафт затронула вопрос о включении молодого поколения мигрантов в немецкую мемориальную культуру, который стал предметом отдельной дискуссии. Такое включение можно понимать двояко. Как приобщить эту новую группу жителей Германии, выросшую и социализированную здесь, к памяти о Холокосте? И как изменить память о Холокосте, чтобы открыть новые возможности приобщения к этой памяти? Иными словами: как формируется память о Холокосте в связи с превращением Германии в миграционное общество? Прежде чем ответить на столь насущные вопросы, рассмотрим общие предпосылки, характеризующие взаимосвязь памяти и миграции.

Негативная память как право гражданина?

Долгое время в такой традиционно миграционной стране, как США, считалось, что забвение служит наилучшей основой для иммиграционной политики. Чтобы радикально перестроиться на вхождение в новое общество и новую культуру, иммигрантам следовало внутренне распрощаться и оставить позади тот мир, из которого они пришли. Разумеется, начинать с абсолютно чистого листа невозможно, однако цель состояла в том, чтобы исходная культурная принадлежность постепенно стиралась ради новой идентичности. Подобная установка рассматривала воспоминания, которые «привозились» с собой переселенцами, в качестве препятствия для успешной натурализации. Место разделяющих воспоминаний должна была занять ориентация на совместное будущее. Тот, кто был готов оставить собственную историю — а к этому были готовы многие из переселенцев, ранее подвергавшихся гонениям и страдавших от различных лишений, — получал хороший шанс начать свою жизнь заново. Американский литературовед Лесли Фидлер подчеркивал, что американцев, в отличие от европейцев, объединила не общая история, а общая мечта. Переселенцы не могли просто отбросить воспоминания, как рюкзак с контрабандой, но политика ассимиляции и «плавильного котла» (melting pot) способствовала сглаживанию и устранению различий.

С 1980-х годов и в этой области начали происходить радикальные перемены. Новая значимость коллективных идентичностей выявляет те различия, которые прежде так старательно стирались. Теперь центральное место заняла культурная самобытность, с ней стали соотноситься личные воспоминания, служившие основой для отнесения себя к той или иной отдельно выделенной идентичности. Принятый в 1982 году канадский «Multiculturalism Act» предоставлял иммигрантам право сохранять свою культурную идентичность и культурное наследие. Менялось и самосознание канадского государства. Правительство, обратившись к «политике покаяния», учредило «комиссию правды», призванную расследовать преступления колониализма. Благодаря этому повороту история колониального угнетения и бесправия вернулась в сознание жителей страны. Модифицированная таким образом национальная история — и это решающий момент — должна была быть принятой и иммигрантами, которым также предлагалось стать в будущем ее носителями. Отныне переселенцы не просто вступали в открытое для них будущее новой страны, но, принимая ее гражданство, они брали на себя ответственность и за темные страницы ее прошлого. Иммиграция происходит в нынешней Канаде на фоне нового самокритичного осмысления национальной истории. «Гражданство страны, — говорилось на церемонии вручения паспортов новым канадским гражданам в ванкувере, — это не “шведский стол”. Никто не вправе выбирать себе лишь то, что ему по вкусу, пренебрегая остальным. Разумеется, с канадским гражданством связано как хорошее, так и плохое. Давая клятву при принятии канадского гражданства, вы берете целиком наследие канадской истории и гражданских прав. Теперь вы также несете ответственность не только за добрые деяния, но и за все ошибки, допущенные нами, за все содеянное нами зло. …Такова часть целого. Возможно, вы сочтете это несправедливым, но никто и не говорит, что это справедливо. Такова часть гражданских прав».

В сегодняшней Австралии также горячо обсуждается вопрос, должны ли гражданские права иммигрантов включать в себя негативные эпизоды колониальной истории. Если раньше переселенцы прибывали в страну без прошлого и с безграничным будущим, то теперь они сталкиваются и с дурным прошлым Австралии. Как написал один австрийский антрополог, иммиграция становится «процессом, индуцирующим вину» (a guilty-inducing process).

Подобная эволюция национального самосознания является непосредственным следствием Холокоста и колониальной истории. В рамках новой парадигмы прав человека уже невозможно с помощью простого забвения избавиться от ужасов истории, от памяти о преступлениях против человечества. Эти события стали предметом нового общественного внимания, новых свидетельств очевидцев, новых дебатов, новых воспоминаний. Политика покаяния откликается на травмы тех коренных жителей, чьи истории раньше не могли быть услышаны. Теперь же сложилось понимание того, что травматическое прошлое коренного населения, игнорировавшееся колонизаторами, вовсе не прошло бесследно, а продолжает возвращаться в виде болевых синдромов. Воспоминания об исторической вине впервые открывают для национальной памяти возможность признать историю жертв, что сопровождается актами реституции и новыми мемориальными практиками, которые способствуют интеграции общества.

Этнический парадокс и плюрализация национальной памяти

Начиная с 1990-х годов воспоминания о нацистском прошлом сделались составной частью немецкой национальной памяти. Когда к 2000 году возник вопрос о статусе Германии как иммиграционной страны, только что сформировавшаяся негативная национальная память стала предметом критики. Вплоть до 1990-х годов считалось, что иностранные рабочие по истечении срока трудовых договоров вернутся в страну, откуда они приехали. Ситуация изменилась, когда в 1998 году правительственная коалиция социал-демократов и «зеленых» подтвердила статус Германии как иммиграционной страны, реформировав иммиграционное законодательство. Тогда возникли новые вопросы к национальному самосознанию и национальной истории. Должна ли Германия в результате данных перемен перестроить национальный нарратив с учетом нового плюралистического образа? Идет ли речь о том, чтобы новые иммигранты признавали сопричастность к негативной стороне национальной памяти?

Подобные вопросы послужили предметом продолжительной дискуссии. Например, Ханно Леви, директор еврейского музея в Хоэнэмсе, выступил против альтернативы, когда мигрантам либо навязывают память об исторической вине, либо их исключают из коммеморативного сообщества. По мнению Леви, память не должна подвергаться «пограничному контролю», который препятствует полноправному членству мигрантов в немецком обществе. Историк Рауль Хилберг высказался о том, что Холокост является в Германии семейной историей. Понадобилось продолжительное время, чтобы это произошло и немцы «интернализировали» Холокост. Но теперь это привело к новой проблеме этнизации собственной истории. Дэн Дайнер также указал на проблематику этнического характера немецкой национальной истории: «Немцем считается тот, кто определяет свою национальную принадлежность через отказ от нацистского прошлого. Немецкому гражданину турецкого происхождения трудно приобрести полноправное членство в таком коллективе. Он не может примкнуть к этому общему “Мы”, ссылаясь на усвояемое чужое прошлое. Несмотря на введение jus solis, определяющим признаком идентичности остается таким образом jus sanguinis; это обстоятельство преодолевается посредством ритуалов коммеморации».

Некоторые критики называют эту проблему «этническим парадоксом»: по их мнению, акцентирование исторической вины как национального признака весьма проблематично этнизируют немецкую нацию, поскольку историческая вина связывает сыновей и внуков с отцами и этим исключает из существенной связи с этой историей людей с иной семейной биографией. «Этнический парадокс в немецкой мемориальной культуре несет с собой проблему для СМИ и для школьного образования. Это вновь продемонстрировано телесериалом “Наши матери, наши отцы”, который инсценировал немецкую историю в виде семейной саги. Создатели фильма хотели, чтобы в домах жителей Германии представители разных поколений заговорили о семейной истории… о забытом, вытесненном из памяти и невыразимом». Но из общего диалога автоматически исключались семьи иммигрантов. Поэтому критики справедливо указывают, что педагогика, ориентированная на осознание вины, оказывается весьма проблематичной по отношению к школьникам из мигрантских семей. Харальд Вельцер подчеркивает, что для этих школьников «национал-социализм и уничтожение евреев не играют никакой роли хотя бы из-за национального происхождения и собственной семейной истории. Эти ребята оказались в странной ситуации, когда они должны демонстрировать сознание вины, хотя не чувствуют ее за собой».

Если было довольно трудно привить сознание вины представителям второго и третьего послевоенного поколения немцев, то представляется совершенно невозможным воспитать чувство причастности к негативной стороне немецкой истории у выходцев из других регионов мира. Напротив, по словам Вельцера, интеграционный потенциал общества зависит от денационализации и деэтнизации его истории.

Беспокойство по поводу этнического парадокса кажется мне преувеличенным в ситуации, когда третье и четвертое поколения жителей Германии уже не идентифицируют себя с немецкой историей посредством нарратива виновности. Место одержимости покаянием и «гордыни грешника» давно заняли знание о совершенных преступлениях, вписанное в исторический контекст, и сознание ответственности в рамках мемориальной культуры, базирующейся на правах человека и на внимании к жертвам. Мемориальная педагогика, уже не связанная с аффектом вины, может адресоваться как к немецкой молодежи, так и к молодежи из мигрантских семей. Мигранты способны найти собственный путь к памяти о Холокосте. Они могут, например, гордиться тем, что Турция предоставила убежище евреям, бежавшим из Германии; они могут и сами идентифицировать себя с евреями, которые подвергались гонениям и дискриминации.

Социологические исследования подтверждают, что школьники из мигрантских семей нередко собственными силами находят свой путь к памяти о Холокосте. Виола Георги, которая изучала молодежь из мигрантских семей, выявила широкий спектр мнений относительно немецкой истории, простирающийся от отторжения чужого прошлого до вхождения в этическое мемориальное сообщество, которое борется за то, чтобы чудовищная история не повторилась. Особенно распространена третья позиция, а именно идентификация с еврейскими жертвами. Молодежь из мигрантских семей зачастую имеет собственный повседневный опыт столкновений с расизмом и дискриминацией, приводящий к идентификации с еврейскими жертвами. Память молодых мигрантов приобретает не только «жертвенную ориентацию», но и «жертвенную самоидентификацию». (Здесь становится ясным, насколько важную роль играет уточнение понятий, используемых в мемориальном дискурсе!) В рамках «жертвенной самоидентификации» памяти — позднее об этом будет сказано более подробно — может установиться связь между различными историческими травмами без стирания несхожести разных историй; но из-за ложных аналогий эта память может стать политическим оружием, вроде утверждения: «турки — это новые евреи!» данный пример свидетельствует, что национальные рамки памяти меняются под воздействием потребностей тех, кто подчиняется этим новым для себя рамкам памяти.

В свете новых условий и возможностей для мемориальной культуры представляется необходимым, чтобы ее взаимосвязь с национальным государством стала более открытой, плюралистичной и менее генеалогичной. Прежде всего, важна открытость мемориальных практик с учетом растущей культурной диверсифицированности населения Германии. Применительно к трансформации мемориальной культуры речь идет не только о том, чтобы в одностороннем порядке сделать мигрантов объектом национальной педагогики, но и о том, чтобы шире тематизировать в социальной коммуникации их опыт, интегрируя его в общую память. Именно об этом говорилось на канадской церемонии принятия гражданства иммигрантами: «Хорошо, что большинство из вас недавно прибыло к нам. Это дает именно вам возможность помочь нашей стране найти выход из ее тяжелого прошлого. вы к нему не причастны, следовательно, вы привнесете идеи, как нам улучшить совместную жизнь с коренным населением. Многие решения проблем нашего прошлого были предложены именно новыми гражданами, приехавшими к нам».

Шок 4 ноября 2011 года

4 ноября 2011 года немецкое общество пережило тяжелый момент отрезвления. В тот день, который я считаю важной вехой немецкой мемориальной истории, суицидом двух правых радикалов завершилась одиннадцатилетняя серия убийств, в результате которой десять человек были хладнокровно расстреляны и многие были ранены взрывом двух бомб, начиненных гвоздями. Расследование убийств, совершенных группировкой «Национал-социалистическое подполье» (НСП), показало немецкому обществу, считающему себя просвещенным и граждански зрелым, что в его среде на протяжении десятилетия происходили целенаправленные убийства, однако сигнал тревоги так и не прозвучал. Проволочки в расследовании, некомпетентность следственных органов резко противоречат тому образу, который создается еженедельным субботним теледетективом «место преступления». Немцы обожают своих симпатичных полицейских, которые каждую неделю блестяще справляются со служебными обязанностями. Что бы ни случилось, но всякий раз через восемьдесят минут эфирного времени гарантирован четкий и верный результат. Пожалуй, следовало бы использовать в реальной жизни успешный опыт телевизионных комиссаров полиции!

Однако реальная жизнь состоит не из решений одной криминалистической загадки за другой, а из накапливающихся проблем, что тяжело сказывается на нашем представлении о самих себе как о цивилизованном обществе. Попутно заметим, что однажды, как теперь выяснилось, реальность и фикция даже соприкоснулись друг с другом на несколько мгновений. В 2001 году была показана очередная серия детектива «место преступления» под названием «Бестии», действие которого на сей раз происходило в Кёльне: настоящее фото разыскиваемого Уве Мундлоза, праворадикального террориста из НСП, промелькнуло в кадрах телефильма: некая практикантка вклеила фотографию фиктивного сексуального преступника в несуществующее дело федеральной уголовной полиции.

Реальная серия убийств началась 9 сентября 2000 года на восточной окраине Нюрнберга, где восемью выстрелами был убит цветочный торговец Энвер Симсек. Продолжению серии способствовало промедление со стороны следствия. Свою роль сыграли три фактора, которые взаимно усиливали друг друга: во-первых, халатность и недостаточная бдительность. Во-вторых, стремление следствия возложить на жертву ответственность за собственную судьбу. И, наконец, в-третьих, возможная связь спецслужб с убийцами и их пособниками. в результате полиция, руководствуясь расистскими предубеждениями, пыталась найти преступника в «чуждой» ей среде мигрантов, а немецкую общественность не слишком взволновала серия убийств, поскольку жертвами оказались «чужаки». Многие считали, что подобные мафиозные разборки происходят в «параллельном обществе», где иностранцы живут по собственным законам и должны сами расплачиваться за это. Такое мнение складывалось под воздействием СМИ. Данное толкование ситуации сопровождалось подспудным посланием немецкому обществу: нас все это не касается, нам лучше держаться в стороне от чужих проблем. Чтобы криминальное происшествие превратилось в общественное событие, оно должно сначала получить словесное оформление, принять вид нарратива, включающего в себя интерпретацию и оценку. Появившееся у журналистов выражение «шашлычные убийства» вызывало у немецкой публики лишь отчуждение. По словам дочери одного из убитых, это выражение «преуменьшало» насильственную смерть невинных людей. А большинству немцев оно говорило: это не проблема всего общества; она касается не меня, а других людей, которые живут иначе, оттого у них и возникают их проблемы. Выявление истинных мотивов совершенных преступлений произвело шоковый эффект, ибо оказалось, что немецкое общество в сущности пользовалось жаргоном убийц, которые обозначали свою акцию кодовым названием «Шашлычный шампур». Тем не менее выражение «шашлычные убийства» — с кавычками и без кавычек — еще несколько недель фигурировало в прессе.

Раскрытие этой серии преступлений в ноябре 2011 года впервые показало всему обществу, что террор в Германии вершится не только левыми, как это было в случае с «Фракцией красной армии», или исламистскими группировками, но и правыми экстремистами. 13 ноября 2011 года федеральный министр внутренних дел Фридрих впервые заявил о «новой форме правоэкстремистского терроризма». В ходе нового расследования, к ужасу всех, обнаружилось, что ведомство по охране конституции стало частью самой проблемы, а не субъектом ее решения. Скандал вокруг НСП оказался испытанием на стрессовую устойчивость, которое демократические институты, похоже, не сумели выдержать, поэтому срочно понадобились реформы. Но одними отставками и созданием новых государственных структур проблему не решить, поскольку она затрагивает все общество в целом.

Источник: Постнаука